Педагог дима зицер о том, как перестать кричать на детей

Личная жизнь

О личной жизни актера исчерпывающих сведений нет, за исключением того, что у него есть дочь Соня. Девушка, празднующая день рождения 11 апреля, учится в Академическом музыкальном училище (колледже) при Московской государственной консерватории имени Петра Чайковского. Юная скрипачка успела очаровать не только российского слушателя, но и зарубежного, о чем свидетельствуют фотографии в ее инстаграм-аккаунте.

Григорий Зельцер с дочерью Соней / «Фейсбук» и «Инстаграм»

Мужчина является поклонником творчества Дмитрия Шостаковича, Джона Леннона, Джонни Кэша, Боба Дилана, Боба Марли, Дженис Джоплин, Сержа Генсбура, групп Led Zeppelin, Pink Floyd, The Doors, Caribace. Среди исполнителей он выделяет и Тома Уэйтса, Линдси Стирлинг, Таш Султану, Меги Гогитидзе, Псоя Короленко, Кристину Ра, «Съешь мои шорты», «Кабаре безумного Пьеро».

Артист также следит за новыми выпусками мультсериала «Южный парк» и ютьюб-шоу «вДудь», любит пересматривать «Бесстыжих» и перечитывать стихотворения Иосифа Бродского.

Григорий Зельцер сейчас

Зельцер продолжает сниматься в кино и заниматься развитием собственной «ЛабораТОРИИ».

В 2021-м, помимо «Ищейки», в прокат вышла научно-фантастическая «Презумпция виновности» и были запланированы премьеры 8-го сезона «Склифосовского», «Неженского дела» и «Города тайн». Последний проект, в котором снялись Илья Любимов, Ксения Лукьянчикова и Алексей Фатеев, является адаптацией культового южнокорейского сериала Stranger.

На сцене «Электротеатра Станиславский» идет спектакль-лекция «Помолвка», поставленная режиссером по мотивам «Цахут Бдихута де-Киддушин» Йехуды Соммо — первой в истории пьесы на иврите.

Пусть им будет в кайф возвращаться домой

— Мне кажется, есть большое количество родителей, которые это понимают. Сейчас многие читают Петрановскую, Гиппенрейтер, ходят к вам на лекции. Но когда это мороженое падает, все равно начинают кричать.

— Это правда. Но есть механизм, в котором я абсолютно уверен, я много раз про него говорил: один секундный вдох, разрушающий эту реакцию. Не раз и навсегда, но на этот момент точно. Я это гарантирую. Мы в этой модели были миллион раз, мы не можем не открыть рот, но мы можем замешкаться. Все могут. Кто говорит: «Я не могу», лжет, он не пробовал. За эту секунду ты вспоминаешь, как тебя по тому же поводу когда-то отчихвостили, откуда это взялось, и успеваешь понять, что не стоит такой чудесный день портить, не стоит портить жизнь ей и самому себе.

Сейчас я расстроюсь из-за упавшего мороженого, в середине моего спича пойму, что я — полный идиот или идиотка, начну обламываться на эту тему, язык мой продолжит молоть чушь, потом я запарюсь, просить прощения или нет, какими словами просить, а после этого — самое главное — я же не смогу вернуть то настроение, которое было, даже если я на коленях буду стоять и просить прощения. Это вещь важная! В этот момент происходит вселенское уравновешивание. Вернуть-то мы не можем ни тот майский день, ни ощущение от подаренного значка, перечеркнутое наездом на тему того, что он потерян.

— Конфликт же может быть затяжным.

— Это правда

Если это так, очень важно сесть и написать, чего я хочу. И, по моему опыту, поразиться, как то, что ты делаешь, не имеет никакого отношения к тому, чего ты хочешь

История, которой у меня никогда не было с дочерями, но я понимаю, что она есть у большинства. Я могу привести ее в пример. Ребенок стал поздно приходить домой. Начинаем конфликтовать. Мы, родители, говорим: «Это невозможно, ты совершенно забросила учебу, ты шляешься неизвестно где». И, чтобы сделать картину более цветной, у нас это будет происходить каждый день. И каждый день усугубляет предыдущий.

Мы сейчас говорим о человеке 15-16 лет, и ей, в общем, не наплевать на нас, но она уже хорошо сформулировала, что у нее есть определенные мотивы и права, ей не хочется предавать себя. Она с замечательным Вовой ходит смотреть фрески Новодевичьего монастыря. Чего же я, родитель, хочу в этой ситуации? Это любопытный вопрос. Если мы раскопаем эту историю, ответы могут быть разные. Мой ответ, например: «Я хочу перестать бояться». Мне некомфортно в состоянии, когда у меня в половине двенадцатого трясутся руки.

Этих конфликтов у нас не было никогда только потому, что я сам себя разрулил. В этот момент мне плохо, значит, мне нужно сделать так, чтобы мне стало лучше. Может ли она на это влиять? Конечно, да. Но я не могу построить это из ситуации напряжения и противостояния. Что мне надо сделать? Например, мне ничего не стоит договориться о праве на СМС с двух сторон. Ничего не стоит построить отношения таким образом, чтобы ей было в кайф возвращаться домой.

У меня, у папы, безусловно, есть право ее ждать, и волноваться, и бояться. Только из этого не следует, что ребенок приходит домой в хорошем настроении, и первое, что он должен получать — разрушение этого настроения. А ведь это и происходит раз за разом в подобных ситуациях. Мне вдруг по-родительски начинает казаться, что если она сейчас поплачет, тогда в следующий раз сообразит. И ведь никакого отношения одного к другому. Напротив, если она вернется домой, понимая, что ее там ждут, что ей там хорошо, у меня есть сумасшедшие возможности как у папы.

Фото: Unsplash

Родители стали задавать вопрос “Как здесь будет моему ребенку?”

— Вернемся к школе — меняются ли родители и их ожидания от школы, от учебного процесса?

— Какой хороший вопрос! Даже учитывая панегирик, который я произнес современному поколению и нынешнему времени, мы по сути довольно инертны. Родителям в массе очень трудно себе представить, что может быть иначе, что они вообще могут чего-то другого хотеть. Если сравнивать с технической революцией, о которой мы только что говорили, а для меня это именно революция, то там какие-то новые явления сами провоцируют, изменения, и я могу не думать особо и не сомневаться.

А отношение к школе — это сознательный акт: я сам должен взять себя за шиворот или за волосы, как Мюнхгаузен, и вытащить из болота. Привычка — очень сильная штука. Привычка ко всему: к еде, к одежде, к стилю общения. Происходят ли изменения? О, да. Но, к сожалению, не семимильными шагами. Уже хорошо, что родители стали задавать на разные лады вопрос “Как здесь будет моему ребенку?”. Раньше этого вопроса просто не было.

— Эти изменения происходят от поколения к поколению или от года к году?

— От года к году! Все, что сейчас происходит, происходит сумасшедше быстро. Личный пример: двадцать лет назад написал бы я какую-нибудь книжку, ее бы издали в пять тысяч экземпляров, кто-то бы купил, и все. А сегодня есть, скажем, передача на “Маяке”.

Представляете: приехали люди и сделали так, что я из дома разговариваю, а слышно так, будто я в студии в Москве. Это маленькое техническое чудо. И приводит это к тому, что я могу дотянуться до большего количества народа. Конечно, и большее количество народу может меня к черту послать в этот момент, но ведь главное — возможность контакта. И это меняется год от года: семь лет назад такой возможности не было.

— И вот появился вопрос “Как будет моему ребенку?”.

— Я по натуре оптимист, но не хочется быть оптимистом-идиотом. Он не появился, а появляется.

— Начинает звучать.

— Да, начинает звучать. Родители начинают себе позволять это говорить.  И они начинают себе это позволять пусть не на уровне школы, а на уровне этой радиопередачи. Они звонят из глубинки, из поселков. И уровень разговора, его глубина не сравнима с той, что была бы двадцать лет назад.

Бывает всякое.

Другое дело, что если бы так называемая образовательная система хоть немножечко открылась, процесс пошел бы совершенно иначе.

— То есть, школа отстает?

— Не то слово. Здесь ведь возникает человеческая, объяснимая боязнь. И, на мой взгляд, она вступает в серьезный конфликт с профессионализмом. Боязнь чего? Что если мы “дадим слабину, они нам на голову сядут”. Обычная, понятная история. Очень страшно подумать о том, как устроены сегодняшние дети. Очень страшно задать себе вопрос: “А может, не надо, чтобы они вставали, когда учитель входит в класс?”. Что произойдет, если нет? И на языке крутятся такие знакомые с детства ответы: “Тогда они не смогут включиться в урок!”. Они наоборот выключатся из урока в тот момент, когда я скажу: “Все заткнулись и встали по стойке смирно, высшее существо вплывает!”.

Фото: Vladimir Varfolomeev / Flickr

Три дня назад была учительская конференция, меня позвали. Я подумал: надо сделать так, чтобы самому было нескучно. Мы час с ними обсуждали, зачем нужны учителя. “Дайте ответ!” — не дают ответа. Его нет у отличных, я уверен, прекрасных профессионалов. Нет ответа на вопрос, зачем мы нужны. Что это значит? Это не значит, что ответа не существует.

Это значит, что умышленно или случайно, но из профессионального дискурса убран блок, когда я задаю себе вопрос: “Что и зачем я делаю?”. А мне кажется, это суть профессии. Система образования, как любая система, существующая много лет, держит сама себя изо всех сил, чтобы не расползтись по швам. Опасения тех, кто много лет провели в школе и не представляют себя в другой системе, мне понятны. Потому что как только ты “дашь слабину” в одном, поползет все остальное, это правда. Единственное, что в этом и счастье, что все поползет. Тогда и возникнет новая система, в чем еще одно счастье, на самом деле.

В мире пробуют это очень много где. Сейчас, как мы знаем, не очень любят слово “Запад”, ну давайте посмотрим на Восток. Везде пробуют новые системы, потому что становится понятно, что невозможно по-старому. Да мы и сами это знаем: какую газету или интернет портал не открой, везде будет печальная школьная подростковая история.

Секунда на перезагрузку

В школе Димы Зицера, как и в шкале его собственных ценностей, нет оценок. На своих лекциях он не церемонится с гостями, но, вытаскивая на поверхность главные родительские страхи, помогает понять: нет родителей плохих и хороших. Мы все попадаем в рутину и можем не замечать, как делаем несчастными себя и своих детей, срываясь из-за мелочей. 

С какими основными запросами к вам приходят родители?

— Трудно выделить одну группу вопросов, но мне кажется, что все хотят успокоиться. Мы бьемся с парадоксом. С одной стороны, нам отовсюду говорят: дети — это счастье, а с другой, довольно часто бывает, что с этим счастьем трудновато жить. Как быть счастливым, когда ребенок уроки не сделал или не доел? Или мне учительница написала замечание в дневник, что я плохая мать? Как мне в этот момент, грубо говоря, его не задушить и не покончить с собой? И этот диссонанс не помогает ни детям, ни взрослым. И мы пытаемся с ним что-то сделать. 

В своих лекциях и интервью вы часто говорите о принципе, который ввергает родителей в ужас — получать удовольствие от общения с ребенком. Почему озвучивание простых вещей производит взрывной эффект?

— Потому что мы привыкли к другому. Это первое. А второе — я стараюсь отвечать на вопрос «как» — сделать это прикладным. Легко сказать — любить. А как это перевести на практику? Как любить 24 часа в сутки? Я вроде люблю и добра ему хочу. Именно поэтому так часто как родитель срываюсь и прибегаю к насилию. Именно поэтому мы можем говорить глупости и делать несчастным и его, и себя. Скандал с ребенком — это ведь не так, что я его повоспитывал и ушел. Это испорченный вечер — и у него, и у меня. Дальше возникает вопрос, стоит ли мне выкинуть из жизни этот вечер, а иногда и день, и неделю? Если мы отвечаем «нет», начинаются ответы на вопрос «как».

Есть единый ответ?

— Конечно. Что делать, если вы срываетесь — это абсолютно прикладная история. Прозвучит странно и покажется упрощенным, но в большинстве случаев, если мы успеваем сделать вдох или глоток воды, нам хватает этой секунды, чтобы перезагрузиться. 

Вы точно слышали (надеюсь, не произносили), как взрослый, впадая в исступленное состояние, кричит ребенку: «Не знаю, что я сейчас с тобой сделаю!». Это состояние почти животное. 

Спокойно: оно бывает у всех. Это не история про то, что родители делятся на хороших и плохих. Мы люди, и это часть человеческой природы. В тот момент, когда я выдыхаю, мне хватает этой секунды, чтобы вспомнить, принять какие-то вещи и выбраться из этого состояния.

Например, ребенок трех лет проливает суп на стол. У меня поднимаются модели из прошлого, начинаются натуральные галлюцинации: «На меня же все смотрят! Думают, что я неуспешная мать или отец, раз у меня не ребенок, а свинья. И как он жить будет, и как учиться, и как жениться?». 

Все, конечно, чуть сложнее. Но если для начала я сделаю эту небольшую перезагрузку, я вспомню, что вообще-то проливать суп на стол в три года — это проявление человечности, и это нормально. Я в 50 с хвостом проливаю суп — и ничего. А в три года — святое дело. И так — про все. Нет? 

Воспитываем бездумно

Право на ошибку — это ведь очень важное родительское право, очень-очень важное. Так устроены человеческие отношения и человеческая жизнь: мы всегда будем виноваты перед нашими детьми и мы всегда будем виноваты перед нашими родителями

Но мы должны искать новые решения в этих отношениях и стараться идти вперед. Пока мы ищем, все в порядке.

Если мы уверены, что ребенок должен начать читать в четыре года, нашим отношениям с ним обязательно настанет конец.

Если отец меня бил и удивительным образом не убил, я вырос и говорю: «Меня били, и ничего». Что – ничего? Ничего, что тебя не убили?

Ты в восторге от результата, комплексующее существо? И теперь ты говоришь: «И я буду бить, и ничего!» Это животное начало, здесь ноль осознания, ноль рефлексии, здесь нет остановки ни на одну секунду. Я просто и бездумно это переношу в свою жизнь.

Или как же не заставлять играть ребенка на рояле, ведь отец Моцарта заставлял! А следующий шаг вы делали? Моцарта в 35 лет обнаружили мертвым в сточной канаве. Вы и этого хотите? Простая рефлексия, пройдите этот путь до конца.

В основе наших отношений — страх

— С маленькими детьми до семи лет возможно не ссориться, налетая на них сверху, а равноправно конфликтовать? Вместе искать пути выхода?

— Я не уверен: у нас перед ними огромная фора. Она заключается в том, что даже когда они с нами не согласны, кричат, плюются, кусаются, они знают, что мама и папа — боги. Самая дикая, но типичная ситуация: когда ребенок, на мамин взгляд, повел себя не так на улице, она говорит: «Все, я пойду, делай, что хочешь». И он, рыдая, бежит за ней. История эта повторяется раз за разом. Он и рад бы с ней конфликтовать, но до шести-семи лет у него нет этого инструмента. А мама, как мы понимаем, совершает довольно дикий поступок: она манипулирует им. Готов признать, что она это делает, не осознавая.

— Как же? Она прекрасно знает, что он за ней побежит.

— Это правда. Но она не останавливается в этой точке. Я не могу бросить камень в этих родителей: модель устроена так, что мама проскакивает этот момент. Если она остановится, как сейчас мы с вами, она за две-три секунды поймет, что происходит. Более того, большинство мам скажет себе: «Так поступать нехорошо, нехорошо манипулировать чувствами любимого и близкого человека». Но для того, чтобы это сделать, ей нужна та секунда, про которую я постоянно твержу. Я думаю, что в основе детско-родительских отношений лежит страх.

— Страх потери контроля?

— Изначально биологический, животный страх за потомство. Есть животная точка, от которой мы идем. Она определяет многие наши поступки. Наша человечность — это осознать. В тот момент, когда мой ребенок роняет мороженое на пол, это про то же. Мне страшно, что я получу неодобрение своего племени. Мне страшно, что раз он уронил мороженое, то теперь точно станет дворником или проституткой. Мне абсолютно понятно, что сейчас он оголодает и не сможет выжить. Остановитесь на секунду. И через эту секунду вам станет понятно, что племени наплевать, угрозы умереть от голода не существует, связи между упавшим мороженым и его будущей профессией нет никакой. Все! При этом мы живые.

Фото: Unsplash

Чего, на мой взгляд, нельзя делать: «Значит, так, закрыл свой рот, сейчас будет раз, два, три. Понял?» Что мы в этот момент говорим ребенку? «Тебя нет, есть только я без конца и без края». Страшно ли, если мы поорем друг на друга? Я думаю, что нет, если потом мы выйдем из этого конфликта, проговорим все

Самое важное в конфликте: понять, чего я хочу. Помните старый анекдот про Илью Муромца?

— Нет.

— Идет Илья Муромец к реке, там переправа. У переправы сидит Змей Горыныч. Илья достает меч и начинает рубить головы, на их месте вырастают новые, он снова рубит, и так они дерутся три дня и три ночи. Под конец оба упали в предсмертном состоянии, лежат. Змей Горыныч из последних сил спрашивает:

— Илья, а ты чего хотел-то?

— Так реку перейти.

— А чего не сказал?

Если я, Илья, остановлюсь в этой детско-родительской истории на переправе, то и сражаться не придется со Змеем Горынычем.

Как устроен класс

Например, при слове «класс» люди обычно представляют картинку: фронтальная посадка, впереди стоит учитель, на задней парте кто-то плюнул жвачкой в затылок сидящему на передней парте, кто-то сбоку заверещал, кто-то кому-то подложил кнопку. Эта лямка тянется десятилетия, но мне кажется, что класс устроен не совсем так просто, и усаживать детей – нечестно.

Это несправедливо, сегодняшний мир устроен не так. И если я построю пространство и процесс таким образом, что каждый человек сможет найти себя… Например, если мы проходим какое-то литературное произведение, я думаю, что Вы не станете со мной спорить, что каждый из нас может с точки зрения взаимодействия с произведением идти своим путем.

Кому-то удобно порисовать что-нибудь, кому-то важно поговорить, кому-то важно несколько раз прочесть, прочесть вслух или прочесть критику, кому-то — театрально сыграть то, что там происходит, и телом почувствовать, что же происходит, и так далее. Строго говоря, это есть инклюзивное образование

Так вот, я предложил учителю построить такое пространство, когда каждый ученик может идти своим путем, в зависимости, естественно, от своих личностных качеств и познавать материал тем путем, тем способом, в том темпе, которые ему комфортнее, удобнее и так далее

И теперь очень важно научить по-новому работать педагогов

Так учить, как я рассказываю, конечно, сложнее, чем просто посадить всех за парты: «Ну-ка закрыли рты! Там, на задней парте, рот закрой, я тебе сказал!» Да, конечно, так проще. Но в этот момент я начинаю урок с того, что личностно выключаю ученика, его нет. А после этого я удивительным образом говорю: «Боже мой, как же так? Что ж вы не участвуете? Вам что, неинтересно?»

Или и того хуже, когда к первому классу человечество, взрослый мир делает всё для того, чтобы выключить у человека любопытство, рассказывая ему, что «вырастешь – узнаешь», «это не твое дело», «отойди в сторону», «сейчас будем заниматься другим», «любопытной Варваре нос оторвали».

А потом эти люди приходят ко мне, в том числе, и говорят: «Слушай, мой ребенок совершенно ничем не интересуется, кроме айпада, какой ужас!» Ну, так, дорогие мои, вы сделали всё для того, чтобы выключить у него любопытство – главное качество для успешного учебного процесса.

Фото с сайта il4u.org.il

Разве я не могу передумать?

А способы манипулирования и управления бывают разные. Например, мы говорим ребенку: «Если ты что-то сказал, ты должен так сделать». Да? А разве я не могу передумать? Разве моя человечность не в том проявляется, что я что-то сказал, потом взвесил и понял, что ошибся. Дальше инструментарий, как я это делаю, чтобы человека не подвести, не нарушить что-то, но тем не менее. Это инструмент, а моя человечность проявляется в том, что я что-то меняю.

«Он занимается музыкой, а теперь хочет бросить. А мы ему говорим, что надо доходить».

– Музыкальную школу.

– Да даже просто кружок в четыре года. И это еще можно сдобрить такой приправой: «Ты же сам хотел!» или «Мы же договорились!» Это же стопроцентная манипуляция: договора не было, он ничего не хотел, он просто очень хорошо относится к маме, и она его обманула, воспользовалась тем, что она для него – очень важный человек, а он ей поверил, дурачок.

– А маме-то почему так важно закончить? Ее саму так научили?

– Совершенно верно. Мама в этот момент сама манипулируема, мы сказали уже, как. Она не останавливается и не задумывается о том, как это прекрасно, если человек в четыре, пять лет попробовал немножко, что такое флейта, потом попробовал немножко, что такое театр, изо, шахматы. Это же здорово.

– Ты опередил мой вопрос. Когда предлагаешь много разного, и человек себя в этом ищет. Тут всегда есть опасность: у тебя сначала получается, а потом, встретив первую же трудность, ты дальше не шагаешь.

– Это правда. Но в реальности же есть преподаватель, и это как раз его задача: как сделать так, чтобы эту трудность стало возможным и интересным преодолеть. Это человек, который силы дает, пути представляет. А если преподаватель сидит и повторяет одно и то же про то, что если встречаются трудности, их надо преодолевать, чем он помогает? Все в порядке с трудностями. Это ведь тоже особенности нашего языка: одно дело – говорить о том, что сейчас тебе будет трудно. Другое дело – сказать, что ты сейчас сделаешь следующий шаг. Совсем разные вещи.

Здорово, когда у человека есть опыт что-то начать, а потом оставить это, передумать. Нужно ли в этот момент, чтобы человек 4-5 лет умел объяснить, что к чему? И да, и нет. Я имею право какие-то вещи оставлять без объяснения. А мама эта бедная, или папа, которые говорят, что нужно обязательно доводить все вещи до конца, они же находятся в этой парадигме, заведенной когда-то.

Если задуматься, что такое детскость? Детскость – это шуметь, это бросать, заниматься десятью делами сразу и получать от этого удовольствие, а вовсе не то, когда сидят маленькие мудрые старички, в три года начавшие заниматься рисованием, и теперь у них всю жизнь только рисование.

– Тогда сам этот глагол «развивать», как внешнее действие со стороны родителей, по-твоему, вообще нужен? Или ребенок сам сообразит, что ему делать и как развиваться?

– Кто я, чтобы бороться с глаголами. Я бесконечно привожу один и тот же пример, про чтение. Как сделать так, чтобы дети читали? Есть очень простой способ, а заодно и глагол «развивать» в кавычках. Читать. Это все. Если я нахожусь в пространстве, где мама и папа читают, я так или иначе буду читать. Я ведь все впитываю в этом возрасте, как губка. К тому же я чувствую себя частью семьи, частью семейной культуры, ее носителем.

Я, наоборот, притормаживаю его развитие, я его приучаю, что чтение – тяжкий, неприятный труд, в определенном смысле наказание, я ведь наказываю тебя необщением со мной. Еще и твержу мантру о том, что все люди должны читать. Это же разрушение.

Если я хочу, чтобы он читал, я беру бумажную книжку с полки и перелистываю любимые страницы Куприна, Тургенева, кого угодно. Если вы не читаете, он в этот момент будет развиваться иначе, рядом с вами, но все равно будет.

Я совсем не понимаю, как это: взять и насильно «развить». Зато если перевернуть этот глагол, то «развиваться» он будет все равно.

Фото: bustle.com

Новое в мире: инфляция схоластического знания

Если мы с вами посмотрим вокруг, то с изумлением обнаружим, что мир изменился. Более того, он меняется стремительно, день ото дня. То, что происходит сегодня, не похоже не только на то, что было тридцать лет назад, но и на то, что было два года назад.

Если мы проведем короткий анализ, то очень быстро сообразим, что в самих по себе знаниях ценности сегодня нет почти никакой. Это значит: обладая простыми техническими навыками, я могу дотянуться почти до любого знания. В первую очередь, я имею в виду Интернет. То есть, умея взаимодействовать с поисковиком, понимая, что я делаю, до знания я могу дотянуться.

Наступает некая инфляция – схоластическое знание теряет ценность. Если это так, то нам действительно надо подумать: а чему ж тогда учить? И тогда мы придем к тому, каким должен быть современный учитель.

Мне представляется: если мы всё-таки говорим о знаниях, в этот момент наиболее ценно – во-первых, понять, какие знания мне нужны; во-вторых, уметь их выбрать. Ещё нужно понимать, где их достать; это вещь техническая, но, тем не менее, она должна быть упомянута, – три.

Это значит, что одна из главных штук, которым должен обучиться человек, – умение выбирать

Как в этом сумасшедшем информативном океане, в котором мы плывём, выбрать то, что мне нужно, а что не нужно, что сейчас для меня важно, а что нет. Как это узнать?

Фото из сообщества Лимуд Санкт-Петербург В Контакте

Детство и юность

Григорий Зельцер, принадлежащий еврейской национальности, пришел в этот мир 18 ноября 1969-го в Одессе. Отец Давид, появившийся на свет 8 апреля 1935-го, по окончании местной школы № 101 поступил в педагогический университет имени Константина Ушинского. Сейчас он живет в израильском городе Маалот-Таршиха, где трудился учителем, вместе с дочерью Мариной Каролицкой, пошедшей по его стопам и родившей троих детей Ади, Еву и Таню. К сожалению, матери не стало примерно в 2013-м.

Актер Григорий Зельцер

Подробностей ранней биографии знаменитости не предоставлено, но известно, что в юности актер отдал долг родине, отслужив 2 года «в мрачной части»:

Высшее образование студент получил в иерусалимской The School of Visual Theatre, созданной в 1986-м группой художников, стремившихся бросить вызов общепринятым представлениям о творчестве. Также он выпустился с режиссерского факультета Высшей школы деятелей сценического искусства при ГИТИСе, где внимал знаниям в мастерской Марка Захарова.

Предисловие ко второму изданию

Семь лет назад вышло первое издание «Азбуки НО». Изменилось ли что-либо принципиально в системе образования? Увы, скорее нет, чем да. По-прежнему каждое утро дети и учителя отправляются в свое безумное путешествие в страну знаний, силясь ответить себе на вопрос «что я здесь делаю», или, что намного печальнее, не задаваясь этим вопросом вовсе. Одно бесспорно: разрыв между системой и субъектом все растет и растет. Все менее понятно современному школьнику, зачем каждый день тратить такое невозможное количество часов на посещение школы — вместо того, чтобы получать новые знания и впечатления в музее, на выставке, с интересными людьми, в интернете, в компании друзей, наконец… Все короче период адаптации юного ученика: если еще недавно первая пара лет проходила относительно бесконфликтно, теперь уже через несколько месяцев родители бьют тревогу. Одна мама сформулировала проблему так: «школа научила его ненавидеть все то, что до этого он так любил…»

Нет, нет, это не преувеличение, речь идет о мощнейшем системном изменении, о явлении. Конечно, существуют так называемые «хорошие школы», а тем более — хорошие учителя. Но если еще лет десять-пятнадцать назад хороший учитель мог являться хоть каким-то оправданием десятилетних мук (воспринимаясь, впрочем, как исключение), то теперь этого оправдания уже недостаточно. Мир стремительно изменился. Для встречи с таким учителем теперь вовсе не обязательно посещать школу — его можно встретить где угодно, даже в социальной сети. И уж конечно, школа не является ультимативным местом для такой встречи. В этом мнении современные школьники практически едины.

Все эти годы мы продолжали работать со всеми без исключения субъектами системы образования: с учителями, учениками, родителями и даже чиновниками. Разрыв очевиден. Как это у Гоголя: «ни мужик не понял барина, ни барин мужика…» Почти на всех наших семинарах, встречах, лекциях мы в той или иной форме предлагаем участникам разного возраста ответить на один и тот же вопрос: зачем ходить в школу. «Провокация», — скажет часть наших коллег. «Не торопитесь», — ответим мы. Просто попробуйте сами честно ответить на этот вопрос. Без пафоса и забытых штампов. Не слишком получается, не правда ли? Вот и у них не получается.

Впрочем, об одном изменении, пожалуй, говорить можно: наряду с тем, что ученики продолжают восставать, учителя все больше сами говорят о невозможности продолжать по-старому, причем они практически единогласны — в столицах и в глубинке, в России и других странах. Такая вот «революционная ситуация». Попытки, которые делаются для изменения этой ситуации, практически обречены: давление на школьника со всех сторон усиливается. Родители всеми силами стараются его мотивировать, причем, за неимением понятных аргументов, действуют по старинке — путем войны, подкупа, уговоров. Школа все сильнее «закручивает гайки». Как сказала нам директор одной из школ: «Все понимаю, но что делать — справляться как-то надо…» Сам же школьник, ощущая в глубине души всю тщету происходящего, пытается найти хоть какой-то смысл. «Потерплю, — ведь эти муки — билет в будущую свободу». И терпят — каждый в силу своего характера, темперамента, инструментария. Вот только терпеть все тяжелее.

Есть ли выход? Да, безусловно. Он в том, чтобы не конфликтовать с современным миром, а брать его в союзники. Только построение образовательного процесса вместе с его участником — главным действующим лицом — может в наше время сделать этот процесс успешным. Опора на интерес, выбор как важнейший инструмент, личностный подход, исследование — это и есть современная практическая педагогика. Конечно, это непросто — организовать такой процесс, который является для участника настоящим творчеством. Непросто, но возможно! В этом ведь и состоит наша профессия, разве нет?